• На раскопе с Паштеткой
  • Синее болото
  • Зелёное болото
  • Две лопаты

Павел Шубин

Автор 

Родился 14 февраля 1914 года в селе Чернава Елецкого уезда Орловской губернии (ныне — Измалковского района Липецкой области) в семье мастерового. В 1929 году уехал в Ленинград. Работал слесарем. В 1934 году поступил на филологический факультет Ленинградского педагогического института, который окончил в 1939 году.

Первые стихи появились в печати в 1930 году. Первый сборник стихов «Ветер в лицо» вышел в 1937 году. Второй — «Парус» — в 1940 году.

В годы Великой Отечественной и советско-японской войн служил фронтовым корреспондентом на Волховском, Карельском направлениях, на Дальнем Востоке и Маньчжурии. Тогда же создал стихи о русских воинах: «Полмига», «Битва на Дону», «Идёт на родину солдат», «Мы устоим». В 1943 году в Ленинграде вышла книга стихов «Во имя жизни», а в 1944 в Беломорске — сборник «Люди боя».

За мужество и отвагу награждён орденами Отечественной войны 2-й степени, Красной Звезды и медалями.

Впечатления военных лет наполнили стихи, составившие остальные прижизненные книги Шубина: «Моя звезда» (1947), «Солдаты» (1948), «Дороги, годы, города» (1949).

Умер Шубин от сердечного приступа 10 апреля 1950 года

Горели кочки — торфяник и вереск,
Да рощи безветренным днем
Меркнут, неверному солнцу доверясь,
То желтым, то алым огнем.

Здесь все, что земля берегла и растила,
Чем с детства мы жили с тобой,
Смели, искалечили тонны тротила,
Развеяли пылью слепой.
Но снова, сгорая ль,
Как факелы, в танке,
В грязи ль, под шрапнельным дождем,
Клянемся смертельною страстью атаки:
Мы с этой земли не уйдем!
Так вот она, милая Родина наша —
Болота саженный огрех,
И щепки, и торфа багровая каша,
Летящая брызгами вверх.
А там, оседая в разрывах мохнатых
Обломками бревен в траву,
Глядят, погибая, Синявина хаты,
Решетками рам за Неву.
Так вот она, даль, что в боях не затмилась,
И вся — как Отчизна, как дом,
Вот здесь, вот на этом клочке уместилась
В бессмертном величье своем!
И глохнут снаряды, в трясине прогавкав,
И катится снова «ура»
Туда, где тревожная невская чайка
Над берегом бьется с утра.
Прыжками, бегом от воронки к воронке,
Пройти сквозь клокочущий ад
Туда, где на синей, на облачной кромке
Полоской плывет Ленинград.
Кого мы увидим, кого мы там встретим
Из братьев навеки родных?
Но двое сойдутся и вспомнят о третьем,
Погибшем за встречу двоих.

Когда бойцы прорвались к сердцу боя,

Где, шевелясь и плача, как живой,
Снег превратился в месиво рябое,
Размолотый волною огневой,

 

Из скрытого в седом сугробе дзота,
В затылок им, исподтишка, в упор
Хлестнули три немецких пулемёта,
Тупые рыла высунув из нор.

 

Какой-то миг — и взвод поляжет строем,
Как березняк, погубленный в грозу.
Какой-то миг!.. Но — яростные — трое
Уже рванулись к щелям амбразур!

 

Замолкни, смерть! В глаза твои пустые,
Где навсегда остановилась тьма,
Глядят большевики как жизнь — простые,
Бессмертные, как Партия сама!

 

Здесь, заслонив друзей живою стенкой,
Руками обхватив концы стволов,
Легли Красилов и Герасименко,
Упал — на третий — грудью Черемнов.

 

Они стволы закрыли и телами
Прижались к ним, прицел перекосив,
В стволах свинец расплавленный и пламя
Своей горячей кровью погасив.

 

О Родина! Они тобою жили,
Тебе клялись сквозь тьму, сквозь немоту,
Они тебе и мёртвые служили
И, отслужив, остались на посту!

 

Не просто гнев иль мужество, велели
Им головой ответить за других, —
Нет, ясное сознанье высшей цели
На эту смерть благословило их!

 

И называя лучших поимённо
И в горести, и в гордости своей,
Земля родная, преклони знамёна
Перед бессмертной славой сыновей.

Февраль 1942 г.

Этот город бессонный, похожий на сон,

Где сияющий шпиль до звезды вознесён,
Город башен и арок и улиц простых,
Полуночный, прозрачный, как пушкинский стих,
Снова он возникает из мглы предо мной,
До безумия — прежний, до горя — иной.

 

Перерублен садовых решёток узор,
Под ногами валяется бронзовый сор,
Вечный мрамор Атлантов в подъезде дворца
Перемолот, дымится под ветром пыльца;
И на жгучую, смертную рану похож
Жаркий бархат оглохших Михайловских лож.

 

Что мне делать теперь? Как войти мне теперь
В этот раненый дом, в незакрытую дверь?
Здесь глаза мне повыколют жилы антенн,
Паутиной обвисшие с треснувших стен,
Онемят фотографии мёртвых родных
И задушит зола недочитанных книг.

 

Ничего, я стерплю. Ничего, я снесу
Огневую — от бешеной боли — слезу.
На крестах площадей, на могилах друзей,
Всей безжалостной силой и верою всей,
Молча, зубы до хруста сжимая, клянусь:
— Ленинград, я к тебе по-иному вернусь!

 

По степям и болотам не кончен поход,
Над землёю проносится огненный год,
На обломках Берлина ему затухать,
На развалинах Пруссии нам отдыхать,
И да будет, ржавея на наших штыках,
Кровь врага оправданием нашим в веках.

 

Там, в проулках чужих городов-тайников,
В час расплаты отыщут своих двойников
Каждый дом, каждый листик с чугунных оград,
Каждый камень твоих мостовых, Ленинград!
Кто посмеет упрёком нас остановить,
Нас, из братских могил восстающих, чтоб мстить?

 

Слишком мало обратных дорог у солдат,
Но возникнешь пред тем, кто вернётся назад,
Воплощением наших надежд и страстей,
Ты — внезапный и вечный в своей красоте,
Как бессмертная сказка на снежной земле,
Как мгновенный узор на морозном стекле.

 Февраль 1943 г.

Крутясь под «мессершмиттами»

С руками перебитыми,

Он гнал машину через грязь

От Волхова до Керести,

К баранке грудью привалясь,

Сжав на баранке челюсти.

И вновь заход стервятника,

И снова кровь из ватника,

И трудно руль раскачивать,

Зубами поворачивать…

Но – триста штук, за рядом ряд –

Заряд в заряд, снаряд в снаряд!

Им сквозь нарезы узкие

Врезаться в доты прусские,

Скользить сквозными ранами,

Кусками стали рваными…

И гать ходила тонкая

Под бешеной трёхтонкою,

И в третий раз, сбавляя газ,

Прищурился фашистский ас.

Неслась машина напролом,

И он за ней повёл крылом,

Блесной в крутом пике блеснул

И – раскоколося о сосну…

А там… А там поляною

Трёхтонка шла, как пьяная,

И в май неперелистанный

Глядел водитель пристально:

Там лес бессмертным обликом

Впечатывался в облако,

Бегучий и уступчатый,

Как след от шины рубчатой.

Мясной Бор,

Май 1942 г.


Нет, не до седин, не до славы
Я век свой хотел бы продлить,
Мне б только до той вон канавы
Полмига, полшага прожить;

Прижаться к земле и в лазури
Июльского ясного дня
Увидеть оскал амбразуры
И острые вспышки огня.

Мне б только вот эту гранату,
Злорадно поставив на взвод,
Всадить её, врезать, как надо,
В четырежды проклятый дзот,

Чтоб стало в нём пусто и тихо,
Чтоб пылью осел он в траву!
…Прожить бы мне эти полмига,
А там я сто лет проживу!

3 августа 1943, юго-восточнее Мги

Это было в снегах и вьюгах,
В нестерпимые холода,
В волчьих далях,
В лесных яругах,
В незапамятные года…

На оси замерзает компас –
Ногтем в стёклышко барабань!
Прорубается конный корпус
Из-под Вишеры на Любань.

Без обозов не пропадая,
Без орудий летят полки,
K гривам спутанным припадая,
Пулемётчики бьют c луки.

И слыхать уже вечерами:
В гулких далях лесной зари
Отзываются им громами
Ленинградские пушкари.

Стонут раненые на вьюках,
Торфяная дымит вода…
Это было в снегах и вьюгах
В незапамятные года.
Кони бешеные летели
Стороной моей ледяной,
Лес в серебряной канители
Стыл под розовою луной…

3аживились рубцы на теле,
Только памяти нет иной,
Ей сегодня опять не спится,
И не знает она сама,
Сколько зим ещё будет длиться
Бесконечная та зима:
Начала
Всю ночь валится
Снега сонная кутерьма…

Вот и снова мы постояльцы
Седоусого декабря,
В горностаевом одеяльце
Спит за сосенками заря.

1944 г.

 

 

 

Прочитано 1778 раз Последнее изменение Четверг, 26 Февраль 2015 21:10
Другие материалы в этой категории: « Сергей Орлов Л.З Кушер »

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

ПО "ИНГРИЯ" 2008-2015